
Икебана生け花
Разговор со Станиславом Другаковым
02生け花
Икебана собирается ногами. Чтобы найти идеально изогнутую ветку, фактурную корягу или необычный сухой лист, мастер должен исходить километры дорог, парков или лесов.
Мы сидим в ресторанчике белорусской кухни, где Станислав, после первого дня курса по икебане, выбирает блюдо. Уточняем что в нем точно курица, потому что мастер не ест другое мясо, чуть дольше обычного говорим о хлебе и каких-то бытовых мелочах. Одним словом диктофон пишет обычную человеческую жизнь перед тем как провалиться в разговор об икебане, примерно на 1500 лет назад
Для флориста, который всю жизнь собирает букеты, оформляет ивенты и спорит с заказчиками про пионы, икебана, это ощущение, что рядом с его ремеслом стоит что-то родственное, но живущее по совершенно другим законам. Поэтому человеку с большим бэкграундом во флористике вдвойне интереснее разобраться и понять, что же это за такое близкое и одновременно далекое искусство.
04Зарождение
Икебана - это такое очень личное стихотворение.
— «Композицию ты можешь никому не показывать. Ты можешь сразу её разобрать. Задача не в создании объекта, а в гармонизации человека. В совершенствовании тебя самого. Свои любимые работы я даже не фотографировал. Я их помню и очень люблю: в процессе постановки я пережил что-то очень личное.
07Цветок получает место
Следующий важный поворот случается в XV веке, в эпоху Муромати. Сегун Асикага Есимаса строит в Киото павильон Гинкаку и окружает себя искусством, которое мы потом назовем классической японской культурой: чайная церемония, театр но, тушевая живопись. В домах знати появляется особая комната с нишей токонома, где висит свиток и стоит композиция. Цветы переезжают из храма в дом.
Тут и рождается стиль рикка, «стоящие цветы». Это очень строгая, почти архитектурная композиция из нескольких ярусов веток, которая изображает целый мир: гору, воду, долину, скалу. Мастера Икэнобо, самый известный из которых Сэнкэй, записывают правила. Появляются трактаты, термины, школа. Из подношения Будде цветы становятся искусством, у которого есть учителя и ученики.
Рикка поражает монументальностью. В ней нет случайной ветки. Человека, который ее ставит, в ней почти не видно: он воспроизводит мир, и сам остается за кадром.

08Преподавать и быть творцом - две разные работы. Работы моих учеников я люблю в сто раз больше своих.
Ученик для меня состоялся, когда он счастлив
10Утренние глории
Дальше идет самая красивая история, которую мы можем изложить так, как ее рассказывают, помня, что у нее нет железных документальных доказательств.
Конец XVI века. Правитель Тоетоми Хидэеси слышит, что у чайного мастера Сэн-но Рикю в саду расцвели невиданные вьюнки, асагао. Он хочет приехать посмотреть. Приезжает и видит голый сад, все цветы срезаны. Взбешенный, он заходит в чайную комнату и находит в нише единственный цветок, один вьюнок в вазе, омытый росой.
Рикю убрал все, чтобы остался один. Из этого родился чайный цветок, тябана: простая ветка, поставленная так, как она растет в поле. Пышную и торжественную рикка сменяет стиль, где главное составляет тишина.
Интересно, потому что это очень похоже на то, что говорит про свои работы Станисла: «Чаще всего я беру одну ветку, удовлетворяюсь ее установкой, получаю много удовольствия и останавливаюсь. Как будто подошел к штанге, поднял пустой гриф и очень доволен.» Он признается, что ему для работы и продвижения нужно ставить более эффектные вещи, но в какой-то момент он понимает, что добавлять означает испортить замысел. Он ставит одну ветку. Он ее не показывает.
Рикю в итоге получил от Хидэеси приказ покончить с собой. История с вьюнком, возможно, не единственная причина, но она говорит о цене такой красоты. Одна ветка опаснее букета.
11///
— «Быть менее продвинутым, но более счастливым — или более продвинутым и менее счастливым. Выбор кажется очевидным, но на самом деле очень редко кто решается на честный ответ»
12Небо, земля, человек
В эпоху Эдо, когда страна живет в относительном мире, икебана выходит за стены храмов и дворцов. Появляется стиль сэйка, или сока: три главные ветки, символизирующие небо, землю и человека. Все остальное лишь поддерживает эту ось. Асимметричный треугольник, который нам сегодня кажется очевидным, как раз оттуда.
Появляется и более свободный нагэирэ, «брошенные» цветы: ветки, которые просто вложены в высокий сосуд, как будто сами выросли там. Икебана становится частью образования, причем не только мужского. Для городских женщин она превращается в способ культурного воспитания, в навык, который полагается иметь при подготовке к замужеству. Это важно: ремесло, которое всегда было занятием монахов и самураев, делается массовым.
14Запад приходит с вазой
Потом наступает Мэйдзи, и Япония за несколько десятилетий переодевается в европейское платье. Старые искусства переживают кризис. Их легко назвать устаревшими, и многие школы чудом держатся на плаву. Один британский архитектор, Джосайя Кондер, который жил в Японии, в 1891 году выпускает книгу об искусстве японской аранжировки цветов на английском языке. Для европейцев это открытие. Для японцев это предупреждение: если они сами не объяснят себя миру, это сделают другие.
На рубеже веков мастер Охара Унсин делает то, что тогда выглядело дерзостью: берет западные цветы, потому что в Японию как раз привозят розы, тюльпаны, гвоздики, и ставит их в широкую плоскую вазу, на металлическую иглодержку, кэндзан. Так появляется морибана, «уложенные цветы». Икебана, которая раньше требовала высокого сосуда и вековой выучки, вдруг становится доступной. Любой человек в западной комнате с обычным столом может поставить такую композицию.
Это поворот, о котором Станислав говорит почти как о личной проблеме: «Нужно развиваться вслед за обществом, нужно меняться, иначе все это исчезнет. Очень много японской культуры просто исчезло, мы даже этого не знаем.»

Руку надо постоянно держать в тонусе. Самому надо постоянно учиться
16Радио и пепел
В 1927 году Тэсигахара Софу основывает школу Согэцу. Он вообще любил все новое: новое искусство, новые материалы, новые способы работать. Его школа сразу заявляет, что икебана может быть свободной, что ей не обязательны традиционные правила, что в ней можно использовать любые материалы, а не только цветы. Родом оттуда «дзию-ка», свободный стиль.
Станислав рассказывает о нем с явной симпатией. Он говорит, что Софу первым начал преподавать икебану по радио. Звучит смешно: как объяснить по радио, куда ставить ветку? Софу сажал семью за ширму, рассказывал словами, а они ставили. Так он придумывал методику. И здесь Станислав делает вывод, который можно поставить эпиграфом ко всему тексту. Выводов можно сделать два. Первый, глупый: нужно идти преподавать на радио. Второй: нужно использовать любые технологии своего времени и не бояться. «Я уверен, что сейчас Тэсигахара Софу снимал бы тиктоки.»
Дальше история становится тяжелой. Война. У Софу сгорела мастерская. Что делает мастер, у которого нет дома, нет студии, а вокруг руины? Он идет учить жен американских офицеров. Станислав в разговоре говорит об этом спокойно, без осуждения: «Японцы не любят об этом говорить, это звучит как коллаборация. Но с точки зрения пользы для его страны это было очень важно. Потому что они потом разъехались по всему миру и открывали школы Согэцу.»
Он не романтик и не фанатик, говорит Станислав, а взрослый человек, который смотрит, какие фишки выпали на доске, и разыгрывает их правильно. Фраза над которой стоит задуматься, кажется, она объясняет, почему икебана вообще дожила до нас.
Есть и подтверждение этой версии в хронике. В 1956 году в Токио жена американского дипломата Эллен Гордон Аллен, которая училась икебане, основывает организацию Ikebana International. Сейчас у нее десятки отделений по всему миру. Именно такие женщины, с их ужинами, выставками и обменом адресами, и вывозили японскую ветку из страны.
Сын Софу, Хироси Тэсигахара, станет режиссером. Он снимет «Женщину в песках», получит номинацию на «Оскар», а потом возглавит школу и начнет строить из бамбука огромные инсталляции, в которых икебана вырастает до размеров здания. Станислав мечтает делать то же самое: «большие вещи, очень хорошо вписанные в город». Очень романтично и даже кинематографично мастера, которые собирают большие конструкции на берегу океана, несут на руках, роняют, поднимают, и они «сами встают». Станислав повторяет: «Берег огромный, океан огромный, ветка огромная.»
18Путь, а не результат
Теперь самое главное. Чем флористика отличается от икебаны?
В японском есть слово «кадо», путь цветов. Его часто используют как синоним икебаны. Приставка «до», та же, что в «айкидо» и «кэндо», означает путь. Мастер выбирает именно такую аналогию.
Станислав приводит интересный пример. «Боксер бьет, мастер падает. Получается, что айкидо, не работает на улице. Это правда, любой боксер вырубит мастера айкидо. Но мастер айкидо, если он может встать, садится в очень хороший автомобиль и едет домой к небитой жене и детям. У боксера по-другому происходит чаще.»
За шуткой стоит определение. Главная задача пути — гармонизировать тебя самого. Красивые композиции получаются по дороге, как знак, что ты двигаешься правильно. «Композицию ты можешь никому не показывать. Ты можешь сразу ее разобрать. Акцент на процессе.»
Флористика устроена иначе. Мы думаем о результате, и, что хуже или лучше, в зависимости от настроения, мы думаем о зрителе. «Мы начинаем думать, что ему понравится, как он это будет воспринимать.» У нас появляется критерий: заказчик, свадьба, витрина, лайки. Материал тот же. Руки те же. Но логика меняется.
И вот поразительная вещь, которую рассказал Станислав. Его любимые работы никому не показаны. «Я их даже не фотографировал. Я их помню и очень люблю, потому что в процессе постановки пережил что-то очень личное.» Он называет такую икебану очень личным стихотворением. Флористические удачи он, наоборот, обязательно снимает, потому что они эффектны.
Раскладка клавиатуры
Самое точное сравнение флористики и икебаны в разговоре Станислав находит у компьютера. Когда переключаешь язык на клавиатуре, русская «С» и английская «C» выглядят одинаково. Какую ты напечатал, понятно только по контексту. С флористикой и икебаной так же: визуально можно делать почти одно и то же, а смысл закладывается разный.
Поэтому, говорит он, флористу тяжелее, чем кому-либо, заниматься икебаной. Боксера нельзя просто поставить в студию айкидо. Ему придется сначала обнулиться, перестать быть боксером, и потом собрать себя заново. Это тяжелая работа, и по-другому не получится. Все, что мы делаем ежедневно, нужно разучить: не думать о том, что получится, думать о том, что ты чувствуешь и как держишь растение.
Он добавляет вещь, которую я прочитал как диагноз всему цеху: «Флорист выгорает в процессе работы. Икебана дает возможность поиграть в цветочек. Возвращается детское восприятие цветов, которое у нас есть в самом начале. А что будет, если оторвать у ромашки лепесток? Нам быстро объясняют: ничего не меняй, делай как нужно. И наш глаз потихоньку тухнет.»
Кажется, это самые честные слова о профессии за последние годы.
21Учитель и спортсмен
Дальше разговор уходит в педагогику, и это, может быть, самая живая его часть.
Станислав говорит, что преподавать и ставить самому это две разные работы, как тренер и спортсмен: «Тренеры, когда смотришь на них, грузные люди, которые на коньках уже давно не покрутятся.» Он не планировал так много преподавать, просто появился запрос, и вот он ставит меньше, чем хотел бы, а в заметках у него накопилось много страниц идей. Зимой он собирается обратно к собственным рукам, потому что руку надо держать в тонусе.
Он честно рассказывает, как выбирал свой путь, когда начал учить. Перед ним было три дороги. Первая: восточная флористика, эффектная и необычная. Вторая: глубоко в японскую традицию, в буддийскую философию, в эстетику эпох. Третья: арт-терапия. Он выбрал третью, потому что она подошла его психотипу.
Отсюда рождается критерий успеха ученика, который мы не слышали ни от одного преподавателя флористики. «Ученик состоялся, когда он счастлив.»
И дальше размышление, которое достойно пересказа в каждой лекции для флориста. Два слова, удовольствие и удовлетворение, звучат похоже, но работают по-разному. Удовольствие хочется повторять, чтобы испытать его снова. Удовлетворение повторять уже не хочется. Станислав считает, что нам стоит стремиться к удовлетворению, то есть уметь проживать моменты и выражать то, что нельзя сказать словами. Поставил одну ветку, получил свое, остановился.
Но тут же честно признает, что вопрос открыт. Нужно ли вести ученика к тому, чтобы он ставил одну ветку и был счастлив? Или к тому, чтобы он ставил все больше, видел свои ошибки, испытывал неудовлетворенность и стремился к профессионализму, которого, возможно, никогда не достигнет? «Это вопрос, на который у меня нет ответа. Я знаю только свой выбор: быть менее продвинутым, но более счастливым. Или более продвинутым и менее счастливым. Кажется, что правильный ответ очевиден, но на самом деле это очень редкий ответ. Его мало кто решается сделать.»
И еще один пример Станислава, только из сферы музыки: у меня будет хуже слух, но я получу от музыки больше радости. И честно говорит, что не знает, правильно ли это.
23Что дальше?
В конце записи разговор поворачивает туда, где древнее искусство встречается с сегодняшним днем. Станислав не хочет, чтобы икебана превратилась в музейный экспонат: «Я не отдам ей просто сгинуть в пыли каких-то архивов, к чему многие сейчас стремятся. Она должна быть модернистской. Должны молодые красивые люди заниматься ею, постоянно ловить новые вызовы.»
И названы эти вызовы с прямотой человека, который сам над ними думает. Искусственный интеллект пришел, и это серьезный вызов для мастеров икебаны так же, как для фотографов. Можно ли использовать его для проектирования? Можно ли наложить свет на снимок? Можно ли дорисовать яблоко справа, которого в тот момент не было? «Это очень интересные вопросы. Нельзя просто сразу сказать нет.»
Кажется, этот ответ достаточно точно описывает, как выглядит живая традиция. Она похожа на человека, который знает правила и потому готов ими распорядиться. Сэн-но Рикю срезал сад ради одного цветка. Сэнкэй записал правила, чтобы мир не забыл, как ставить ветки. Охара Унсин поставил тюльпаны в плоскую вазу. Софу заговорил по радио. Каждый из них сделал что-то «неправильное», и каждый после этого оказался нужен.
24Вместо вывода
Разговор мы закончили так же, как начали, буднично. Прозвучало «Сделаем паузу?», Станислав ответил «Да». Дальше был ужин и какие-то совершенно дурацкие отвлеченные разговоры, которые бывают обычно за столом.
А мысль осталась. Мы, флористы постоянно делаем в своей профессии для кого-то. Заказчик, поставка, фото в ленту. А когда в последний раз вы поставили цветок только для себя и никому не показали?
Если ответа нет сразу, то возможно, стоит начать с одной ветки.



































